Андрей (andrej_2006) wrote,
Андрей
andrej_2006

Клиника - трудно мимо пройти:)

Кто прочтет до конца и не заболеет, тому от меня приз при встрече - бутылка водки.:)


Искать себя в прообразах пространных.


Жемчужина рождается в плену.
Как долго снятся сны сторожевые!
Две створки плотно стиснуты в одну.
Предубежденье и забота, или

Боязнь внешней тьмы – свою же тьму
Ей должно почитать избытком рая,
Так нет же! обнаженная – впервые,
Еще, не осознав свою вину,

В руках ныряльщика, как маленькая рана,
К поверхности, слезою океана,
Навстречу свету, воздуху, беде.

Что обретешь в своей невольной воле,
И где родная темнота, и где
Родная раковина и родное море?

1
Жемчужина рождается в плену.
Так в звездной тьме рождается комета,
До Солнца дотянув свою струну,
Уже звучит и грезит, что согрета,

Но и ее языческому сну –
Хвостом парить близ солнечного ветра,
И возвещать рождение Поэта,
И Ирода тревожить седину –

Не вскорости сбываться суждено.
Так холодом объятое зерно
Взойдет, когда земля раскрепостится,

И круг времен сомкнется не впервые.
Жемчужина, зерно, комета, птица…
Как долго снятся сны сторожевые!

2
Как долго снятся сны сторожевые!
Ты – вечности угрюмый часовой,
И время перехватывает выю
Волосяной татарской тетивой.

И нет границ, чтоб перейти впервые,
К чужой земле приникнуть нежилой.
Ребяческие сны над головой
Сплетают сети ловчие, живые.

Так вот когда родиться суждено!
В сетях ловца ты покидаешь дно.
Во сне живешь, как длительное время.

Но прежде, чем оставишь море дну,
Душа не выйдет в утреннюю темень –
Две створки плотно стиснуты в одну.

3
Две створки плотно стиснуты в одну.
Что там за неприступными дверями?
Они оберегают тишину
Забытую, поруганную вами.

Она живет здесь только потому
(Кленовый лист прилип к оконной раме)
В неведенье, отчаянье и сраме,
Что мертв ее хозяин, а ему

Она принадлежала каждым эхом,
Он знал ее, как знает лишь прореха
Про рубль в подкладке, и о том молчит.

Увы, живые с радостью забыли
Её. В отставку вышли палачи.
Предубежденье и забота, или...

4
Предубежденье и забота, или
Любовь, несознающая причин,
Не чуящая запах датской гнили,
И женщина в призрении мужчин,

Которые ей будут, или были,
О чем, пожалуй, лучше промолчим,
Что ей признанья, клятвы и почин,.
Раз все святые про нее забыли.

О, женщина, что знаю о тебе?
Вольна своей языческой судьбе,
Как перл, украденный у океана боли,

Любовь твоя – ни сердцу, ни уму.
Так умертви седую память моря –
Боязнь внешней тьмы – свою же тьму!


5
Боязнь внешней тьмы – свою же тьму
Мы разве отличим от тьмы пространства?
Так атеисты верят в сатану,
Так богословы видят постоянство

Любви, превоплощенной в тишину,
И всех жемчужниц тайное коварство,
И суету взошедшего на царство,
И церковь, уходящую ко дну.

Пусть океана сумрачное дно,
Раз так в всевышних было решено,
Как раковина вскроет ей объятья,

И пусть замкнется в ней душа живая.
Молитвы, стоны, жалобы, проклятья
Ей должно почитать избытком рая.


6
Ей должно почитать избытком рая
Восстанье плоти нежной и тугой,
Как четки, тишину перебирая,
Она в любви предстанет пред собой,

Она впервые для себя – нагая,
Ей неуютно и смешно с тобой,
Но решено все детскою душой.
Недетским снам посильно помогая,

Тот обречен своей немой тоске,
Кто дом свой строит на сыром песке,
И вдруг волна жемчужницу выносит,


Тот в небе видит черные прорывы,
Откуда к нам парит неслышно осень.
Так нет же! – обнаженная – впервые...


7
Так не же! Обнаженная – впервые
Душа скорбит, ей хочется назад
В каскады сна тревожно голубые
При белом пламени трепещущих лампад.

Ее страшат отсветы огневые
И серафимов грозно-строгий ряд,
Куда уютней тела душный смрад
И все превоплощенное из пыли.

Здесь до безумия рукой подать,
Страшна ей смерь, страшнее Благодать.
Она грешна, мальчишкою беспечным,

Что жемчуг обронил свой в глубину
Ещё, не зная маеты сердечной,
Ещё, не осознав свою вину.

8
Ещё, не осознав свою вину,
Она встречает время листопада,
И, потеряв, уж больше не верну
Ни голоса, ни имени, ни взгляда.

Ее назвать любовью не рискну,
Поскольку лишь она себе награда,
Ей ни тебя, ни Господа не надо,
В ней время претворится в тишину.

Так черная поверхность мирозданья
Лишь терпит краски неба в ожиданьи
Конца творенья, вновь – небытия,

Но предстоит ей белая нирвана
Жемчужины атласного литья
В руках ныряльщика, как маленькая рана.

9
В руках ныряльщика, как маленькая рана
Зажатая, в любви, в тоске, в плену;
Кораллы, изувеченным органом,
Предательством сочтут ее вину

Невольную. Но, поздно или рано,
Ей – суждено! Любовь к ночному дну
Жемчужину заставит не одну
Покинуть край любови окаянной.

Как больно покидать родную мглу,
Доверить душу острому сверлу,
Но для любви нет выбора иного –

Искать себя в прообразах пространных,
И находить, и устремляться снова
К поверхности, слезою океана.


10
К поверхности, слезою океана,
Она плывет, не ведая стыда,
Не опасаясь ловчего капкана
И избегая Страшного Суда,

В годину воцарения тирана
Она горит, как вещая звезда,
О, Боттичелли, как легка, горда,
Светла, и независима, и странна.

В ней нет и тени той тревожной лжи,
И к свету свет, не чувствуя межи,
Потянется, как слово, что согрето

Любовью, не предчувствуя нигде
Опасности отринутого лета,
Навстречу свету, воздуху, беде.

11
Навстречу свету, воздуху, беде,
А так же, маете промозглой ночи,
Где подворотни скользкие, и где
В них ждет кого-то сигаретный прочерк,

Где тополя – в обугленном себе,
Где фонари, где сада детский почерк
И где листва клеймит газетный очерк
В осенней тихоплачущей воде.

Я позабыл и имя и страну,
Я голосов погасших не верну,
Я сам в плену у тихого надсада,

У осени, у немоты и голи,
И ты, рожденный в время листопада,
Что обретешь в своей невольной воле?

12
Что обретешь в своей невольной воле?
Ночами ждать рассвета как беды
И жить, и петь, и царствовать, доколе
Вконец не обезлиствеют сады.

Щепотью океанской горькой соли,
Рожденная из праха и воды,
Ты ждешь меня, наградой за труды,
Ты ждешь меня, но мне хватает боли.

Я только пламя от её костра,
Я только голос вещий – не уста,
Я только имя, а не суть предмета,

Я ничего не знаю о себе,
И я не свет, я преломленье света,
И где родная темнота, и где…?


13
И где родная темнота, и где
Тревожный сумрак двери незакрытой?
Пролет оконный не грозит тебе,
Пока ты нужен Уроженцу Крита.

Ночь за окном – ночь воли и скорбей,
И слышишь ты, что от других сокрыто,
И – снова у разбитого корыта,
И снова – семя, в той же борозде.

Ты снова обречен на жизнь и тленье,
Но почерк неба нынче откровенней,
Ты одинок, подраненный скворец,

Оставленный на гиблое зимовье.
Но остаются для пустых сердец
Родная раковина и родное море.

14
Родная раковина и родное море
Покинуты тобою навсегда,
Вкус жизни обретаешь лишь в позоре
Ночном, но ночь не ведает стыда.

Ты с темнотой поссорился, ты в ссоре,
В обиде на нелепые гроба
Жемчужниц, лишь тебе сказавших: "Да!",
Чтоб боль твою украсить горстью соли.

Но, может, в этом – тайна ремесла,
Чтоб плыть и плыть, не трогая весла,
Двойную смерть искать в пучине оной,

И жизнь двойную совместить в одну,
И жить, и помнить – в темноте бессонной –
Жемчужина – рождается - в плену.
источник:http://ivannikov-ru.livejournal.com/55981.html
-----------------------------------------------------------


     МОЯ РЕЦЕНЗИЯ


Что-то там рождается в плену,
А где-то лают псы сторожевые...
И что-то плотно стиснуто в одну -
Какая ясность, мысли тут какие!

Кругом боязнь: и внешне, и внутри,
И тень твою, и вздрагивать до гроба -
Раздеться первый раз, как ни крути,
Бесстыже нелегко перед народом.

Вот вы представьте: слеза из океана -
Она в крови, и рваные края.
Обезображена, да не, не слеза, а рана...
Але, гараж, проснуться бы пора!

Ах, да - жемчужина, она в невольной воле
Наверняка не дружит с головой.
Коль выя есть - кто с этим будет спорить -
Перехватить ее татарской тетивой.

Причем татары тут, прорехи и рубли
И палачи в отставке, запах дЕтской гнили?
Смешалось все, и очень хорошо,
Что этот бред "святые все забыли".

И тонет Церковь, уходя ко дну,
А богословы видят постоянство,
Как атеисты верят в сатану -
Вот это да! Во, получилось царство!

Его, заметьте, строим на сыром песке.
Сухой, наверно, лучше бы сгодился
Вся обнаженная, в немой тоске -
Кошмарный сон, для избранных приснился.

Как избежать ей Страшного суда?
И не заглядывая в откровенья дали,
Скажу я просто, не боясь стыда:
Скорей бы эту устрицу сожрали...
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments