January 12th, 2008

С сигаретой

Поле золотой пшеницы

Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Молитва была бесконечной, только она зависла в пустоте, темноте, безвременье. Темно, пусто, безжизненно. Вот что-то изменилось – и к этой невещественной силе прилипла частичка иррационального, стала расти как снежный комочек, который так часто скатывают дети, начиная лепить снежную бабу. Молитва утеряла одиночество и стала стержнем того, что рождалось вокруг нее – пока ещё неопределимого, громоздкого, неповоротливого, никчёмного, бессмысленного, но совершенно личностного. Внезапно что-то сильно дрогнуло, срослось, стало единым. Господи, помилуй меня грешного. Он возвращался в свой мир, просыпаясь. Медленно, но уже неотвратимо, будто рождался из ничего. Душа застонала от этой неотвратимости, от предвкушения той боли и тягостных забот, которые, так стремительно и неизбежно сопутствуя каждому, терзают человека, не давая ему умереть, забыться, исчезнуть, ускользнуть в небытие.Collapse )